Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
14:04 

Wicked game

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
Wicked game Автор: marta buzhe
Бета: Айнц

Фэндом: Ориджиналы
Персонажи: Тим\Айнц
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш (яой), Ангст, POV
Предупреждения: Насилие, Нецензурная лексика
Размер: Миди, 30 страниц
Кол-во частей: 8 - для удобства разобью на части.
Статус: закончен

Описание:
Два друга, которые не виделись шесть лет. Один побег. Одна большая ложь. Одна тайна на двоих. Хотя, нет, тайна у каждого своя...

Listen or download Cris Isaak - Wicked Games for free on Prostopleer

Когда ты вошел в автобус, мне на секунду показалось, что я тронулся, что крыша улетела почтовым голубем, что далее за этой галлюцинацией последует вереница других, и скоро все два ряда сидений начнут парить в безвоздушном пространстве. Я захлебнулся вдохом, и все, дышать стало нечем, подголовник сидения кренился куда-то влево – правда, что ли?

Это была очередная остановка, какой-то поселок со старым одноэтажным строением автостанции, заправкой и ответвлением грунтовки, теряющейся в редеющей багряно-красной лесопосадочной полосе. Я отвлекал себя от надобности посмотреть на человека, поднявшегося в салон, я трусливо отводил взгляд, внимая метушне безликих людей на станции, я искал в их внешнем виде, в жестах и движениях что-то интересное – тщетно. Внутри обитало существо, прикормленное, прирученное тобой, обозленное на тебя и, как финал, тебя возненавидевшее – существо вынудило меня повернуться и выглянуть в проход.

Ошибка невозможна – если на свете и существовали мужчины, мельком похожие на тебя, то настолько похожих, исключительно точно копирующих твои черты и манеры просто не могло быть. Потому что природа не создает двух одинаковых снежинок, и ты настолько же уникален, как каждая них.

Лишь в этот момент я обратил внимание, ведь ранее было несущественным где сижу – слишком близко ко входу и, к сожалению, не у окна, чтобы, не прилагая усилий, оставаться незамеченным для только что вошедших. А учитывая, что автобус рейсовый и без билета в него не пускают, несложно было догадаться – ты отправишься сейчас прямиком на свое законное место, куда-то, допустим, на задние сидения. Подкидываемый внезапно участившимся сердцебиением, я нагнулся якобы затем, чтобы поднять что-то с пола, пока ты продвигался по проходу. Я мельком успел заметить – в руке громоздкая, тяжелая сумка, приподнимаешь ее над головами пассажиров, ей же невольно закрывая себе видимость. Играя роль, в которую хорошо вжился, почти искренне извиняешься, слегка коснувшись локтем чьей-то макушки или просто за то, что вошел в этот гребаный автобус. Ты мог бы положить сумку в багажное отделение – там, вероятно, что-то важное или ты за эти годы ничуть не изменился, все такой же рассеянный похуист. Твой багаж помешает тебе увидеть меня. Не заметишь. Не узнаешь. Пожалуйста!

Кровь прилила к лицу, наклонись я, почти вжавшись носом в колени, – я не тебя боялся, Тим, себя. Твой запах, шорох верхней одежды, ощущение близкого присутствия… Меня накрыло твоим миром, который ты таскал за собою, огромным невидимым куполом – радиус человеческими мерками не измерить.

– Бог мой... Айнц, ты?!

В груди оборвались контакты, и сердце затрепыхалось, будто его вырубили из сети, обесточили. Первая мысль – возмущенно спросить как узнал меня, вторая (смешная) – проигнорировать, третья (самая правильная) – послать нахуй, путем нанесения оскорблений мы избежали бы всех совершенных после ошибок. Неспеша поднимаю голову, умело изображая идиота, удивленного идиота. Все, пиздец тебе, Тимми. Или мне, хотя мне пиздец уже давно.

– Тим.

Меня на большее не хватило – я произнес имя, не вылетавшее из губ уже много лет, но постоянно звеневшее в голове нестерпимым брезжащим стоном. Несмело возвратился в прежнее положение, распрямляя спину, переводя взгляд на того, кого надеялся больше никогда в жизни не увидеть.

Сидящая рядом со мною девушка была оторвана от своего увлекательного дорожного занятия – чтения дамской порнушки, – я не успел произвести следующие вдох\выдох, как понял, тянешься через меня, хватаешь ее за руку, настойчиво предлагая поменяться местами.

Тебе невозможно отказать, ты гребаное зеленоглазое очарование, еще в старшей школе тебе давали первые красавицы и, ходили слухи, даже одна обезбашенная училка – стоило лишь хорошенько их попросить.

Девушка закрывает книгу, сунет ее под мышку, в недоумении, но все-таки поднимается, протискивается мимо меня, чтобы перейти со своего места на твое, что неизвестно где и рядом с кем. Благодаришь, любезно помогаешь отнести ее куртку и сумочку, автобус в это время набирает скорость, нарастающим гулом двигателя заводя мои нервы, как механическую игрушку.

Все происходит слишком быстро для моего размеренного ритма жизни, время – и то спешит, будто где-то впереди есть финиш и к нему необходимо успеть даже ценою жизни несчастных, набивших этот салон. Мне привиделось, как поспевая за обезумевшим временем, до опасного ускоряется автобус, разбивается автобус, как елочные игрушки в осколки разбивая людей. Сдавило виски, желудок потянуло – обычная, самая правильная и вполне предсказуемая реакция. Да, мне страшно, еще немного, и тошнота даст о себе знать – вспоминаю это ощущение, медленно, коварно подбирающееся к горлу откуда-то из темноты подсознания. Я боюсь того, что могу в горячке сказать тебе, и хорошо, что нас окружает столько людей, иначе я непременно бы решился на нечто отчаянное, например, позорный побег из автобуса – да, знаешь же, насколько я подвержен влиянию чужого мнения. Тебе не стоило быть таким внимательным, не стоило замечать меня.

– Пиздец, да тебя по прическе можно узнать, – все-таки читаешь мои мысли, а именно логичный вопрос «как?», тут же давая ответ. Легонько пихаешь в предплечье, предлагая подвинуться на отвоеванное у моей спутницы место. – Такие же патлы носишь, как и тогда, ух они и жесткие у тебя, долбанная проволока... – Треплешь рукой по волосам, мало переживая насчет того, как это выглядит со стороны, как это воспринимается лично мною. Меня нечасто касаются люди, и я особого энтузиазма притронуться к кому-то давно не испытывал, я социофоб, псих-одиночка, я избегаю близких физических контактов и лишнего внимания к своей скромной персоне. Люди, с которыми я работаю и поддерживаю какие-никакие приятельские отношения, помнят об этом. А ты забыл разве? Я сержусь.

– Как и всегда. Ты сказал «как тогда». Мы жили по соседству, общались с тобою с младшей школы, лет двенадцать кряду, Тим. Как всегда – правильнее сказать так.

За окном глубокая осень, пусть кое-где еще висит рванье бурой листвы, деревья стоят почти голые. Удручающее зрелище для такого жизнерадостного придурка как ты – невольно перехватываю твой взгляд, на недолгий миг с нелепой грустью устремленный через мутное стекло в сторону тянущейся вдоль трассы лесопосадки.

– Не доебывайся до слов, Айнц, и личико попроще сделай! Блядь, неужели не испытываешь абсолютно никакой радости от нашей встречи? – Теперь обвинительно косишься на меня, но злости нет, улыбаешься мне как телеведущий рейтингового шоу на камеру.

Понятия не имею что я должен натворить, чтобы ты разозлился. Тогда, Тимми, когда твоя подруга, вцепившись в поручень лестницы, выла подстреленной псиной, харкала кровью, а я стоял над ней, убалтывая самого себя прекратить, и после, когда ты оттаскивал своего выпившего соседа в сторону, а его стошнило тебе на брюки – ты не злился. Я разбил физиономию той халяве, которую, ты сказал, любишь. Ты, мать твою, тупой долбоеб, не злился. Ты обязан был избить меня, но просто отволок домой. Это все, на что тебя хватает в случаях, когда я раздражаю, – красиво материться. А красиво это потому, что ты красив, и практически все, что ты делаешь в этом ебаном мире, выглядит красиво – по крайней мере, в моих глазах.

– А я должен радоваться?

Мне душно. Вот недавно, еще каких-то пять минут назад воздуха на всех пассажиров хватало, но сейчас нет – с трудом преодолеваю тягу обернуться, посмотреть по сторонам, не бьются ли в агонии кислородного голодания остальные.

Ты мешаешь мне, мешаешь собою, Тимми. Тебя чересчур много, ты слишком яркий и внушительный, чтобы помещаться со мною в вакууме одного сегодняшнего дня. Прости, твое место там, в плотно набитом воспоминаниями туманном прошлом. Не здесь и не сейчас.

Порывисто вздыхаю, еще на немного отодвигаясь по сидению до окна, будто более комфортное положение выбирая. Мысли пугают меня произволом – я ничего не понимаю и, уверен, не пойму, пока буду находиться так близко к тебе. Поэтому убежден – нужно убраться подальше. Куда угодно, голосовать на трассе, допустим.

– Ну, я вот чертовски рад тебе. Ты так неожиданно уехал тогда из города! Я искал тебя, Айнц, твои родители, долбанные мудаки, заявили, что ты укатил за границу, и я поверил, представляешь? Но потом не помню кто из знакомых сказал мне, что вроде ты живешь в столице, рисуешь мультфильмы для киностудии. Блядь, ты же всегда шикарно рисовал! Так как, Айнц, в столице?

От тебя пахнет жизнью – нехитрой жирной едой кафетерия, табачным дымом, лосьоном после бритья, потом и дорожной пылью. А еще ты светел, как охуенно красивый погожий летний день. Я же ассептичен, стерилен, как марлевая повязка, и также бесцветен.

– В столице, угу. Не знаю, кто тебе мог рассказать про мою работу, но да, я рисую мультики. – Из-за горизонта по небу неспешно и фатально сунутся свинцовые облака, затягивая осеннюю серость раннего вечера мрачной преддождевой темнотою. Как раз по мне погодка.

– О, здорово! Будет у кого остановиться, если приеду по делам. Меня недавно взяли в штат развивающейся строительной фирмы, мотаюсь по стране, заключаю контракты с агентствами недвижимости и магазинами. В столице бываю частенько, ты свой адрес оставь…

Я помню этот голос, ослепнув, я бы не смог спутать его с чьим-то другим – тело помнит. Да, именно тело. Всегда невольно замирал, как притаившийся в траве кролик, когда ты, заговорчески делясь чем-то, повисал на мне пиявкой-прилипалой, бесцеремонно касаясь дыханием виска. Мне, какое огорчение, все равно, насколько грубым кажусь сейчас – смотрю в окно, избегая снова встречаться с тобою глазами.

– Пиздец… дружище, ну что с тобою? – Неожиданно кладешь подбородок мне на плечо, вымученно стонешь – я подскочил бы, не будь мое тело парализовано близостью твоего. – До сих пор не смог меня простить?

– Не понимаю о чем ты. – Ты сократил дистанцию – сердце против, сердце барахтается в крови, как утопающий в высоких волнах.

Блядь, да понимаю, понимаю, но что это еще за смехотворные угрызения совести?

Последний наш разговор, состоявшийся без малого шесть лет назад, был недолгим и путанным – отводишь меня домой, хотя дороги той две минуты, мы ж с тобою соседи. Повторяешь нечто несуразное, насчет собственных иллюзий и разбитого сердца. Насчет Элен, что осталась рыдать с перебитым носом и расквашенной губой на веранде твоего дома.

Ты любил Элен. Я люблю и любил тебя. Ни ты, ни Элен не знали, что я ебаный гей, что я, напившись, приревную и полезу бить ту, которую ты, как выяснилось часом ранее, «любишь до беспамятства». Ты считал, что мы в долбанном треугольнике, что влюблены в одну девушку, и я всего-то жуткий собственник и, о да, садист ко всему прочему – избил дорогого сердцу человека.

– Я же все отлично помню. Ты страдал, наблюдая, как развивается наш с Элеонорой роман. Ты любил ее… – Идиот. Нет задачи проще – назвать идиотом того, кто не ведает правды. Но сложных задач я терпеть не могу.

Невзирая на привычный азартный огонек в глазах, выглядишь уставшим, невыспавшимся. Ты не изменился практически, разве что обзавелся несколькими тонкими морщинками под щеткой нижних ресниц и налетом грустного сарказма в улыбке – прежнее невъебенно красивое божество. Ну, может, еще возмужавшее или, скорее, окончательно окрепнувшее, выросшее из мальчишеских штанишек юного божка. Догоняю, что разглядываю тебя сейчас, а ведь не собирался этого делать. Не раз задавал себе вопрос – почему ты насколько притягателен, почему на первый взгляд самые обыкновенные черты сложились в такой далекий от идеального, но, тем самым, чудовищно привлекательный образ? Светло-русые с золотистым чуть отросшие волнистые волосы, несколько витых прядей которых неизменно спадают на твой высокий лоб, на блядские глаза. Узкий, абсолютно ровный упрямый нос, когда это нужно обворожительно мягкая, понимающая улыбка и глаза, мать их, глаза цвета лайма, чище и холоднее которых бывает разве что первый лед. Все ведутся на это чудо – чудо соблазнительно. И я, я повелся?

Словно в упрек себе, пребывающему в эти минуты в сложном состоянии статичной растерянности, почти трагического восторга и паники, соглашаюсь, да, я запал на тебя, стал одержим тобою – что послужило причиной? Что именно? Поправь, если ошибусь: мы были не просто соседями, одноклассниками, приятелями по играм – духовно близкими людьми. Если не твоя впечатляющая внешность, может причина в этом?

Я разительно отличался от тебя, всегда и во всем успешного, легко контактирующего с внешним миром популярного парня. В младшей и средней школах я вообще был чахлым и жалким – мелкокостный, угловатый, несграбный ребенок. У меня все валилось из рук, я часто болел, пропускал занятия и до применения ко мне родителями физических наказаний отстаивал свою не всегда верную точку зрения, отчего со сверстниками становился еще более раздражительным и замкнутым. Единственный, кто со мною свободно общался за пределами школы, – это ты. Причем инициатива дружить и проводить вместе почти все свободное время принадлежала именно тебе. Я пассивно соглашался составлять тебе компанию, тогда еще конечно ничего не ощущая к своему соседу помимо естественного восхищения с примесью зависти и невольной благодарности за оказанное мне внимание и негласную поддержку. Уже подростком, уже лет в четырнадцать-пятнадцать, когда ты впервые начал встречаться с девушкой и привычным ритуалом после каждого свидания делиться со мною подробностями вашего романа, ситуация прояснилась и усложнилась автоматически – я понял, испытываю к тебе влечение, болею тобою, ревную тебя. Как ненормальный.

«Хочу тебя», – подытожил я для себя, гуляй мы как-то вечером втроем, ты, я и твоя новая пассия. Хрупкая, вызывающая жалость девчушка из параллельного класса, которую ты по каким-то своим критериям выделил из всех, смущенно сжимала кулачки на твоем свитере, пытайся ты проникнуть языком в ее рот, обучая искусству взрослого поцелуя. Я стоял неподалеку, лишний игрок, почти случайный, уже ненужный свидетель. Думал и ужасался собственным мыслям – жажду оказаться на ее месте.

«Жажду стать тем, кого ты решишь трахнуть», – немо выдыхал я в телефонную трубку, рассказывай ты мне рваным шепотом о своем первом сексе, беспардонно разбудив в полтретьего ночи.

«Айнц, дружище, не представляешь какой сегодня был хороший вечер, прости, что не взял тебя с собою и что позвонил сейчас, чтобы рассказать о новой подружке, тоже прости», – привычный разговор. Ты вел себя эгоистично, неуместно, чаще всего настырно, но… искренне.

Я знал, что у тебя всегда было ко мне особое отношение, и без скромности скажу, ты льстил мне этим. Парнишка с рекламы, отличник, но далеко не чистоплюй и пай-мальчик, а обаятельный отморозок-сердцеед буднично врал всем и всегда – только не мне. Никогда не оскорблял меня, хотя причины были – необязательных, флегматичных, ноющих неудачников не каждый вытерпит. Ты из кожи вон лез, но помогал, если мне требовалась помощь и поддержка, ты не забывал обо мне ни в минуты огорчений и провалов, ни в часы упоительной радости. Одно было неизменно – ты не обманывал меня, Тимми, никогда.

Я – да. Как сейчас. Умалчивание правды – самый легкий способ соврать.

«Я не любил Элен, Тимми», – этого ты не услышишь, эта фраза разрушит мою башню лжи, неосознанно выстроенную тобою на камнях твоей наивности. Ты сам высказал такое предположение в ту ночь, ты сам придумал эту байку, оправдывая друга в собственных глазах. Ты дорожил мною, о да, Тимми, и может как раз по этой элементарной причине я так тяжело переживаю нашу внезапную встречу. Следовало избить меня за Элен – доказать, что любишь ее, расстреляв тем самым остатки моей нездоровой привязанности к тебе. Ты же своим жестоким пофигизмом по отношению к обожаемой девушке не доказал ничего – лишь запутал и напугал меня. Утром следующего дня я, впопыхах собрав вещи, покинул семью и родной город, уезжая в никуда, оставаясь практически без средств к существованию. Совершить побег следовало до того, как ты придешь на трезвую голову обсудить недавние события и, заглянув мне в глаза, увидишь чертову бурю эмоций.

– Уж если зашел разговор – как личная жизнь? И откуда и куда, собственно, едешь?

– Мм?

Замялся, вижу, рад, что я интересуюсь – ты не догадываешься, насколько мне страшно представлять как ты и что ты, насколько сильно мое желание прервать наш разговор, убежать от тебя, не слушать ничего, ничего не знать… ты же бабник, всегда был им и им умрешь. Сейчас ты расскажешь, что возвращаешься к своей жене от одной из своих любовниц, а она, глупышка, не в курсе, она радуется тому, насколько удачный однажды сделала выбор – красавец и трудоголик, ни дня не усидит на месте…

Мне неожиданно становится интересно, каким кажусь тебе я спустя столько времени? Я скучен? Неприметен? Впрочем, допустим, по волосам моим ты фантастическим образом меня и узнал. Пускай. Как обычно хмур или теперь все гораздо хуже и мой взгляд настолько тяжелый, что его не выдерживаешь даже ты? Какой я сейчас, Тим? Мне самому не видно, я давно перестал обращать внимание на тот образ, который ежедневно порционно выдаю социальному сборищу ублюдков, но рядом с тобою впервые за долгие годы заволновался.

Оливково-зеленые, кошачьи, от недосыпа машинально сощуренные глаза гуляют по моему лицу – ответно рассматриваешь. Меня тошнит, блядь, мне уже плохо – смотришь внутрь меня, видишь все мои внутренности и даже крохотную угольно-черную бусину души. Мне это только кажется или ты сейчас тщательно подбираешь слова?

– Вообще-то по работе я был направлен в Дэйлсбург, а когда уже был там позвонила жена и попросила на обратном пути заехать к ее бабушке, забрать кое-какие вещи. Я был там в первый раз, еле отыскал – это оказалось Богом забытое место, поселок в десять домов.

– Та сумка, ясно. Кстати, куда ты ее приткнул? – Нет… что за хуйня, я ведь вовсе не про это сейчас думаю. Ты указываешь на пол, оставил в проходе – иногда твоя беспечность переходит в наглость, которую, впрочем, кроме меня похоже никто таковой не считает. – И давно ты связал себя узами брака? Детишки есть?

Могу когда нужно – голос стальной, ни капли эмоций. Информативный оттенок речи, ничего личного – только сердце застучало еще быстрее, еще отчаянней, будто кровь в венах вот-вот должна закончиться и оно усиленно перегоняет ее, пока еще может. Какая разница, женат ты или нет? Я не видел тебя долгое время и скоро, клянусь, не позже, чем доберемся до ближайшей автостанции, мы распрощаемся, и ты снова превратишься в мою память. Да, разящую до сквозных душевных ран, греховную, преступно сладкую память.

– Дочь. Зовут Лайма, ей четыре года. У моей жены остался еще ребенок от первого брака, восьмилетний пацан, так что считай, у меня теперь двое детей, забот полон рот. Знаешь, если бы не любимая супруга, представить не могу, как бы справился с ними двумя! – смакуешь каждое слово, не сводишь с меня глаз, словно реакции ждешь.

Но ты молодец, так и следует о детях, честно и с гордостью, со счастливой улыбкой на роже. Я наверное буду теперь завидовать тебе, папаша. Я гей, у геев детей не бывает, своих уж точно. А учитывая, что я еще и невротичный, на весь человеческий мир обозленный мизантроп, немудрено, что мне Бог вообще не даст семьи – это было бы расточительство, перевод хороших людей на всякое голубое дерьмо.

Не так и сложно же поддерживать разговор, но почему-то усиленно молчу, не в силах проронить ни звука. Даже когда пауза затягивается до неприличного, притом что кто тут задал вопрос относительно твоей семьи? – я.

Молчу, снова уперев невидящий взгляд в окно. Меня тошнит, Тим, от того, что слышу, от того, что ты рядом, от тебя – вообще-то конечно же от нервов, но, мать твою, как удобно думать, что от тебя.

– Айнц… нам нужно поговорить про тот вечер, когда мы в последний раз виделись. Я знаю, что в некотором смысле виноват перед тобой. Моя вина в том, что ты уехал из дому. – Готов войти в мое положение, в положение неуверенного в себе закомплексованного маньяка, просишь диалога, догоняя – по необъяснимым причинам о твоей женушке и отпрысках мне трепаться больше ну уж никак не хочется. Правда, это ненормально – мое поведение. Молчанием я посылаю сейчас тебя нахуй, вот и тебе бы следовало поступить также, только вслух – почему нет? За что ты держишься? Что ожидаешь услышать от меня, какие оправдания?!

– Прости, я пытался, Тим, но не выходит. Не выходит вести себя с тобою непринужденно. Нам не о чем говорить. – Мотаю головой, всеми доступными способами отказываясь от тебя, как монах от общества породистой шлюхи. Страх окончательно ломает мою уверенность в том, что смогу вынести этот разговор. Не смогу. И врать тебе дальше тоже не смогу. Меня мутит, звучит гадко, но это так кстати: тошнота – отличный повод покинуть автобус.

– Я жил с этим шесть лет, Айнц, с осознанием того, что ты меня ненавидишь. Но сейчас я хочу знать правду!

Пока еще сдерживая укачивающие толчки тошноты внутри, напоследок какой-то десяток секунд с нелепым вызовом смотрю на тебя, впиваясь взглядом в знакомые черты, возрождая в голове старые воспоминания, болезненные, трогательные, теплые… Лет так до десяти, еще ребенком, я часто касался твоего лица. Ничего предрассудительного тогда в подобном я не видел, да и ты, Тимми, скорее всего тоже – невинные тактильные радости почти братьев. Неважно, сколько мне отмерено, я бы отдал час или даже два, хер с ним – целые сутки своей никчемной жизни за право притронуться к твоему лицу, как это делал в детстве.

Возможно, нет, уж точно теперь совершенно не так, вполне осмысленно, преследуя определенные цели. Не вызывая твоего недоумения и лишних вопросов, неприязни, отторжения – я гладил бы ладонью светлый упругий шелк прядей, с торжественным трепетом скользнул бы подушечками пальцев на лоб, на переносицу, на высокие скулы, уже не дыша от волнения, взял бы самое дорогое мне лицо в ладони и бесстрашно вмялся в твои губы. Я держал бы тебя цепко, без права вырваться, поедал поцелуем, пока у тебя не закончились бы запасы воздуха в легких. Я убил бы тебя, убил себя, и наши тела так бы и остались лежать одно на другом, сгнивая в единое целое. Охуенно страшно думать о таком, но о другом не выходит – ты, Тимми, находясь в здравом уме, оставаясь самим собою, живым и мыслящим существом, никогда бы не принял моего порыва.

Что-то нехорошее заметил в моем взгляде, венчики пушистых ресниц дрогнули, сглотнул, отводя глаза. Мне стало жаль тебя в эти секунды, идиот бы только не понял, о чем ты подумал. Впрочем, ты ведь уже сказал, что по-твоему происходит – я ненавижу? Возможно, Тимми, возможно… ведь чувство достаточно сильное, чтобы отравить всю мою жизнь, но это уж точно не любовь, так трагично и так бессильно не любят.

– Остановите, водитель! – Подрываясь на ноги, грубо отпихиваю тебя, требуя дать дорогу. Этот офигенно громоздкий багаж прямо на проходе, верно, я случайно наступаю на него и едва не падаю на соседний ряд сидений, перебираясь через твои колени. – Пожалуйста, немедленно остановите, мне нужно сойти, мне плохо.

Все мое при мне – прижимаю сумку с ноутом к груди, спеша к выходу. Меня бросает из стороны в сторону, меня испепеляет твоим взглядом в спину, оглушает словами. Окликаешь, что-то произносишь, призывая к вниманию. Мне не о чем говорить с тобою, разве не слышал?! Я молю Небеса, чтобы у тебя не хватило сообразительности остановить меня. Молю их добавить мне силы воли не вырвать себе под ноги, а ведь мутит, и неслабо… Водитель косится на странного пассажира, которого после четырех часов дороги укачало, которому приспичило выйти из автобуса прямо посреди бескрайних полей. Но мой внешний вид оставляет желать лучшего – бледный как смерть, закрываю рот ладонью, ритмично всхлипывая. Это все объясняет. Должно объяснить. В любом случае, не затормози он, я бы облевал салон.

Машу, чтоб ехал дальше, не ждал меня. Сбегаю по ступеням, часто, испуганно дышу – кислород заполняет меня, как выброшенную на берег рыбу, – чувствую, что почти умер. Это ничего, это нормально – бояться. Нервничать. Убегать от того, кто вызывает в организме подобную реакцию. Автобус рейсовый, упоминалось, – верно, меня никто дожидаться не станет, хотя могли бы, попроси я…

Спустившись на десяток шагов в кювет, приседаю на корточки в сырую цвелую после частых дождей траву. Дрожащей рукой откидываю с лица растрепанные ветром пряди, наклоняюсь, рву. Меня колотит, будто в лихорадке, на глаза набегают слезы.

Чудесная погода чтоб блевать. Ноябрьский ветер пронизывает, отрезвляет, треплет волосы, снова швыряя их в лицо, – пальцы раз за разом непослушно ловят длинные пряди, заправляют за воротник пиджака. В глазах потемнело, желудок скачет от спазмов и сердце колошматится, как полоумный в припадке. Отвратительный привкус во рту – что я ел-то за последние сутки? Напрягаю память, кое-как поднимаясь на ноги, тыльной стороной ладони вытирая рот, растирая соленую влагу на щеках. Прошлым утром, дома, какие-то странности из итальянского ресторанчика, доставку которых заказал по телефону, когда понял – в холодильнике жрать вообще нечего. А потом – и перед дорогой, и после нее, в офисе медиа-центра, и на автостанции – был только кофе. Много кофе.

Расщедриваюсь на улыбку, грустную, как окружающий пейзаж сезонного увядания, и кривую, как линия долбанной судьбы, – могло затошнить от голода, Тимми, ты ни при чем. Хотя себе-то нахрен врать… я охуел, увидев тебя. Перенервничал, пережил мощнейший шок – привычная реакция организма. Подняв с земли надежно защищенный сумкой-футляром ноут – вместилище всех моих работ и документов, – карабкаюсь обратно наверх, к дороге. Нет ни единой мысли насчет того, что делать дальше. Автостопом до столицы?

Прелая трава податливо проседает под шагами – какое точное чувство, земля уходит из-под ног! Свободной рукой запахиваю полы пиджака, холодно просто пиздец. Меня шатает – от недавно пережитого потрясения или, скорее, от голода. Запрокидываю лицо навстречу вечернему небу – хмурое и глухое, будто бетонная стена. Стена ползет куда-то, клубится всеми оттенками мышиного, стального, вот-вот готова пролиться мне на плечи ливневой тяжестью. Я может и был бы обеспокоен угрозой дождя, если бы нашел в сознании достаточно здоровых мыслей о погоде, но все мои мысли заражены тобою, как ОРВИ, – опади на меня ливень, вымочи он меня до нитки, не придам значения. Это не просто день сегодняшний, это день-происшествие. Я один на много километров и при первой возможности буду тормозить проходящие авто, лишь бы не ночевать в канаве – выбор невелик. Однако все остальное, чему суждено произойти в этот вечер, мне уже до сиреневой звезды.

– Молишься на хорошую погоду, Айнц? Ты, блядь, ловкач… я думал, что снова тебя потерял! – Офигеваю от твоей абсолютной наглости – в упорстве ты превзошел самого себя. От своей невнимательности – сразу и не заметил бегущей ко мне по обочине высокой фигуры с большой сумкой наперевес; заметил, только когда обернулся на твой голос. От уязвимости – меня снова подкинуло от горячего прилива в виски, испуг это, гнев или нечто третье, пятое, десятое – охрененно сложная эмоция. Такими выходками ты можешь меня убить.

– Какого монаха ты здесь? Автобус ушел…

Оборачиваешься через плечо, словно перепроверяя мои слова, улыбаешься широко и приторно, как придурок, мать твою.

– Да, ушел наш автобус. Мне похуй, твое право, конечно, не верить, но я за шесть лет так и не докатился до той степени ублюдочности, когда можно забить на своего лучшего друга, попавшего в беду.

– Я не нуждаюсь в твоей помощи. – Не решающая уже ничего фраза. Уже нет.

– Угу. Ты просто вышел из проходящего здесь два раза в сутки автобуса, чтоб полюбоваться природой. – Видимо лицо являлось индикатором моего самочувствия, так как ты странно насупился, будто смотрел сейчас на какого-то крайне милого уличного доходягу, которого тебе с твоим врожденным гуманизмом охуительно жаль. – Вырвал? Значит, должно стать легче.

Я поперхнулся возмущенным стоном, умолк, где-то в самом начале слова догоняя, что ничего путного не выдам, а оскорблять – Тимми, это твоя привилегия.

Не даешь мне придти в себя, пользуешься минутной растерянностью. Пристраиваясь рядом и приобнимая за плечи, ведешь за собою вдоль бесконечной неровной ленты дорожного полотна, теряющегося в спадающих с грозового неба сиренево-сизых сумерках. Теперь вижу куда ведешь.

– Нам повезло, что тебе приспичило поблевать не где-нибудь на окраине цивилизации, а неподалеку от гостиничного комплекса. Видишь там, всего километр-полтора. – Указываешь пальцем в неясные очертания каких-то строений при дороге, чуть сходящей вниз, с пригорка, в пятна припаркованных по-над трассой длинномеров и легковых авто. – Если не ошибаюсь, там заправка и автостанция – заодно уточним, когда будет следующий рейс.

Ты, надо же, помнишь о том, что меня тошнит в стрессовых ситуациях. Ты правда принял это на свой счет? То есть, хуже быть не может?

Соврать бы, что твоя близость приносит дискомфорт, но сил нет. Мне хорошо от того, что ты так близко. Пускай эта иллюзия кратковременна, ведь на самом деле в эти мгновенья должно быть офигительно тяжело, удушающе едко, стоит лишь представить – этими руками ты обычно привлекаешь к себе женщину, названную женой. Ты не принадлежишь мне и никогда не будешь. Но ведь если мы пробудем вместе какой-то недолгий отрезок времени, час-другой, разве плохо?? Я любил тебя всю свою сознательную жизнь и, скорее всего, буду любить до самой смерти – но так как бередить старые раны самая невыносимая вещь, сегодняшняя наша встреча последняя, очень надеюсь. И я приму ее как подарок и буду душить в себе слезы, глядя в твои глаза, вспоминая как это – видеть тебя каждый день, – только тебе, Тимми, о моих желаниях все-таки знать не стоит.

– Когда вы сказали рейс?! – Я ушам своим не верил. Это… это пиздец просто.

Бесцветный огрубевший голос билетерши из громкоговорителя на автомате повторяет сказанное.

Вечер сюрпризов продолжается, цирк абсурда зажигает огни – какое нахуй завтра??

URL
Комментарии
2012-12-16 в 14:07 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
читать дальше

URL
2012-12-16 в 14:09 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
читать дальше

URL
2012-12-16 в 14:11 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
читать дальше

URL
2012-12-16 в 14:11 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
читать дальше

URL
2012-12-16 в 14:12 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
читать дальше

URL
2012-12-16 в 14:13 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
читать дальше

URL
2012-12-16 в 14:14 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
читать дальше

URL
2012-12-16 в 14:49 

Bosaya maya
Family freak.
Утащила на ридер, почитаю на досуге. Мельком заметила пару косячков, чисто орфографически-грамматических. Например, лучше не "упираясь на локти", а"опираясь"... Кстати, я всё ещё бета?

2012-12-16 в 15:07 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
*не выпускает руку Шери из своих* а ты как считаешь?)))конечно!

URL
2012-12-16 в 15:12 

Bosaya maya
Family freak.
marta buzhe, :shy: Прям смущаишь...

2012-12-16 в 15:18 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
*убирает руку* прости, забыла что приставать нельзя))))а то у меня привычка испытывать слабость к бетам)) если серьезно, то я рада что нашелся человек, которому есть дело до таких текстов) пасиб!

URL
2012-12-16 в 15:22 

Bosaya maya
Family freak.
marta buzhe, а у меня слабость к авторам! Хотя я, в принципе, сама автор...что-то здесь не так :rotate:
Честное пионерское - завтра на работе прочитаю, и даже, может, целиком - если работа позволит и вечером отпишусь=)

2012-12-16 в 15:24 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
не спеши, говорят конец света отменили, времени вагон!)))
кст ты как автор мне тоже нравишься))))

URL
2012-12-16 в 15:27 

Bosaya maya
Family freak.
конец света отменили, времени вагон!))) Это его глобально отменили, а локально - дома - он и не прекращался. Например, у меня есть муш и сын, которые хронически виснут за компом и хрен попадёшь в интернет=( Так что я сама не знаю, когда онлайн появлюсь.

2012-12-16 в 19:08 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
*ржет*так ты на работу текаешь от всех?))))я кст тоже))

URL
2012-12-17 в 23:31 

Bosaya maya
Family freak.
marta buzhe, я прочитала. Даже работа не смогла меня остановить=)
Во-первых, это всё-таки ЗАМЕЧАТЕЛЬНО! Несмотря на кое-где не совсем обоснованную нецензурщину (ну да, мальчики у тебя, конечно, не стесняются в выражениях), чисто твои диалектизмы вроде "высмыкнуть" и "несграбный" и прочие нескладности, которые у меня просто руки чешутся поисправлять. Это не про секс. Это про любовь. Мне понравилось=)

2012-12-17 в 23:45 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
о, Шери...*умилилась и померла* эм...да, насчет мата, тут его много, и поверь, мне на самом деле стыдно))) я недавно перечитывала и в глаза бросалось такое количество нецензурщины. Писала я в том году, летом, то есть полтора года назад, и для своей бэты - Айнц, это она, социофоб и художник, и вообще очень талантливый но странный по многим пунктам человек. и Айнц материлась, часто, в асе, в лс.. в жизне нет, она привыкла мало говорить. ну да ладно, а то опять я о ней))) просто авторитет ее личности на то время очень повлиял на меня, и в текстах появилось больше мата)*оправдалась*
а вообще, по качеству, "Игра" единственная вещь устраивающая меня - я писала месяц и очень старалась, потому что это ж был подарок, а его вручают в лучшем виде)
про диалектизмыхех.. сложное слово, так вот про диалектизмы - слова из лексикона человека живущего в центральной русскоязычной Украине))

URL
2012-12-18 в 00:17 

Bosaya maya
Family freak.
слова из лексикона человека живущего в центральной русскоязычной Украине))
Ну да. Я бы исправила. Если ты не против. И если ФБ заработает как следует :(
Вопрос не в тему - а ты сейчас с Айнц общаешься?

2012-12-18 в 00:33 

marta buzhe
Я не умею тебя любить. Поэтому просто имею.
*сидит в ванне довольная жизнью*фБ работает, проверено, вот уже пару часов как работает) о, было бы чудестно, если б ты исправила! Хотя, если уж есть на то твоё желание, почему не инсайд? Там вообще тёмный лес*хватается за голову* нет, не общаюсь с прошлой осени, а жаль((

URL
   

Жестокопокорность

главная